Маме

Тепло материнских рук –
Божественная награда,
Усталым в пути отрада.
Коснёшься руки и вдруг

Себя ощутишь младенцем,
Укутанным в кокон грёз,
Что соткан из смеха и слёз,
Под стук материнского сердца.

И в коконе том подремав,
Вновь крылья легко отрастить,
Чтоб снова шутить и грустить
В предгорье невзгод и слав.

Ничто раболепство слуг.
И звёзд всех с неба не надо.
Есть высшая в мире отрада –
Тепло материнских рук.

Памяти моей бабушки

Устроившись на краешке вокзала,
Они мгновений пили горький мёд.
И гимназистка юная не знала,
Куда его отчизна позовёт.

В пушистых волосах лицом зарывшись,
Не плакал, не смеялся офицер.
Ему туда – в окоп, на пепелища…
Остаться, ждать – вот был её удел.

Звонок… Кондуктор… Люди побежали,
Он фотографию на память взял,
Чтоб с ней у сердца не страшили дали,
Вернуться с ней к любимой обещал…

Менялось всё, по швам страна трещала,
Цвет флага, цвет эпохи, цвет земли.
По миру офицеров разбросало.
Те, кто хотели жить – границу перешли.

Ему – Китай, вот так уж получилось.
Ей – жить, работать в молодой стране.
Ему цветные сны ночами снились,
А ей ночами плакалось во сне.

Промчались годы. Краешек вокзала.
Они мгновений встречи пили мёд.
Да, время не щадит, но по глазам узнала.
И он узнал ресниц задорный взлёт.

И в серебро волос лицом зарывшись,
Заплакал, засмеялся офицер.
Всё позади, окопы, пепелища…
Года в разлуке – вот был их удел.

Он фотографию, что грела сердце,
Пронёс сквозь всё, что испытал вдали.
Им было мало дня, чтоб наглядеться
Да высказать, что в сердце берегли.

Но время… Время, как оно жестоко.
Вот подан поезд к первому пути.
Ему опять туда – в Китай далёкий.
Прощальный поцелуй. Он ей шепнул: «Прости».

Читая Пушкина

Потрёпанность страниц, встревожась под рукою,
Нашёптывает сказ про дерево анчар.
В который раз, как заново, былое
Читается. Роняет воск свеча…

Взмывает слог, пронзая современное
Мечом, бичующим коварство и расчёт.
Анчар в пустыне – злое откровение.
У ног владыки раб – уже не в счёт.

Этап. Страница. Воск неспешно тает.
Поэт и чернь… И Клеопатры пир…
Но что это? Цветок? Он увядает?
Засох. Забыт меж строк любви кумир.

Он долго ждал под переплёта грузом,
Чтоб не увядший выплеснуть порыв.
Он найден был. О, как же необуздан!
Как неожидан был мечтаний взрыв.

Анчар. Цветок. – Как два несочетания.
Любовь и зло – на чашах весовых.
Дочитан томик старого издания –
Свод непреложных истин золотых.

Памяти Сергея Есенина

Я помню первый знак знакомства – цвет зелёный.
То переплёта цвет? А может, цвет строки?
Его зелёный мир… Хотелось непреклонно
Испить его простор, хлебнуть его тоски.

Эх, взять бы загулять в есенинском раздолье!
В живительной струе набраться свежих сил.
Его беспечный мир… Была же чаша боли
Наполнена по край. Её он не допил.

Растратить не успел талант певца до капли.
Да разудалый нрав сполна не раздарил.
Его разгульный мир… Но посреди спектакля
Вдруг занавес упал, от жизни отделил.

Ничтожно мал был срок, отпущенный для взлёта.
Но он сумел рвануть туда, где высь поёт.
Его прекрасный мир разрушил кто-то.
Жестоко прерван был чарующий полёт.

Далёкие сороковые

Древнего города улицы,
В асфальтном наряде, живые,
Вспомните, улицы-умницы,
Далёкие сороковые:

Домики, крыши покатые,
Таких теперь мало осталось,
Лёгкую поступь Ахматовой,
Как ей в Ташкенте писалось…

Дынная, знойная, пыльная,
Рысьи глаза восточные,
Азия гостеприимная
Дружила с российской дочерью.

Анна Ахматова в Ташкенте

Снаряд по белой ночи бил прицельно…
Война – её задача убивать.
Но тополей серебряная рать
Хранила тыл за линией смертельной.

Походкой лёгкою в восточный дом
Вошла Ахматова – царица слова.
Укрыла ночь царицу звёздным кровом,
А день пролился солнечным вином.

Был белый дом. И был тифозный жар.
И грозно стройный ряд больничных коек.
Дымок мангалочий был горек.
Воды журчанье – музыкальный дар.

Но отболелось. Расцветал Ташкент…
Войне в лицо царица стих бросала.
«Восточная береза» подрастала,
Как молодой солдат военных лет.

Марина

Памяти Марины Цветаевой

1
Коктебельский берег был пуст той весной.
Витала тайна над ним.
Назначена здесь была властной судьбой
Случайная встреча двоим.

Два юных созданья (шалунья весна!)
Смотрелись друг в друга, как в чудо.
«Найдёт сердолик, – загадала она, –
Так значит, женой его буду».

Зелёный и серый – два цвета их глаз.
Стал радостен юноши лик:
«Ах, посмотрите, нашёл я для вас
Розовый сердолик!»

2
Застонала земля под ногами,
От стыда иль от крови краснея,
В разыгравшейся дикой драме
Рвались судьбы, как флаги на реях.

Белый с красным цвета – вперемежку.
Офицеры и бунтари…
Ход ферзём, королем или пешкой
В первом туре без правил игры…

Жизнь одна, не прожить её дважды,
В благодатную Запада тишь
Эмигранты тянулись. Однажды
И Цветаеву встретил Париж.

И в Парижском пустом разноцветье
Грянул русским фонтаном стих.
Не на миг, не на день, на столетья
Слог её правду жизни постиг.

Ей не выпало стать королевой
В облаченье мехов и карет.
Ей ни вправо не шлось, ни влево.
Быть собой – вот великий секрет.

Королева бессмертного слога
В унизительной нищете,
Презирая мещанство убогое,
Бунтарем шла в пустой суете.

Не писалось вполсилы. Стихией
Рвалось слово из сердца в полёт.
Только сердце болело Россией
И надеялось – родина ждёт.

3
И вот в отставку ностальгию!
Беспечный Запад за спиной.
И ей туда – назад, в Россию,
В родное, новое… Домой!

Что будет, сбудется? Тревожно…
Жизнь – это счастье. Счастье – миг…
Коктебель юности… Сережа…
Прекрасный камень сердолик…

И по Москве прошлась цыганкой,
Исколесившей полземли.
Её сюда не иностранкой,
Хозяйкой крылья принесли.

4
Но есть финал у всякой драмы.
И занавес бесстрастно ждал.
На авансцене панорамы
Принц сероглазый умирал.

Погиб в тюрьме Сергей. Чахотка.
Марина с жизнью счёт свела.
Финал – прекрасная находка,
Как меткий выстрел в царство зла.

Спектакль отыгран. Но вне сцены
Бунтарский стих высот достиг,
Вином пролился драгоценным
На правду-жизнь, где счастье – миг…